Володымыр Мыколайовыч был деканом и вел на первом курсе историю педагогики, из которой я запомнил имена Песталлоци и Коменского. Еще запомнил, что дидаскал – это такой древнегреческий раб, сопровождавший древнегреческих детей в древнегреческую же школу. Макаренко я знал до того, а Гугл любезно подсказал, что Ян Амос Коменский считается основоположником педагогики, он написал Великую Дидактику. Я даже думал приврать здесь, что вспомнил все это сам, без Гугла, но истина дороже, а вам пофиг, что я на самом деле помню, а что вытаскиваю из Гугла. Еще мне довелось узнать, правда уже на 5 курсе на госэкзамене по педагогике, из вытянутого билета, что Пирогов – тот самый, который изобрел наркоз и лежит забальзамированный в Виннице – тоже считается великим педагогом, во всяком случае в билете спрашивалось о его вкладе в развитие педагогической мысли. Экзаменатор не удосужился ознакомить меня с подробностями и ограничился принятием к сведению моего заявления о величайшем вкладе Пирогова в развитие медицины, как науки, и соответственно методики ее преподавания юным атептам змеи, блюющей в чашку. Столь позднее приобрететие сакрального знания о Пирогове-педагоге стоило мне красного диплома.
Кроме курса истории педагогики, Володымыр Мыколайовыч был знаменит, во-первых, неимоверным задиранием подбородка (как он видел куда идет, никто не знает) и, во-вторых, не менее неимоверным занудством. Он мог полчаса отчитывать несчастного студента, пришедшего клянчить бегунок, или пятнадцать минут полоскать мозги за двухминутное опоздание. Он много чего мог. Кто-то его боялся, кто-то терпел, кто-то относился к нему с долей умеренного снисхождения, переходящего в полный игнор.
Декан не курил и дрючил студентов за курение. Студенты молча тушили бычки и шли грызть гранит науки. На поприще борьбы с курением декан добился двух вещей: в туалете больше не курили, это раз, туалетные стены постоянно облагораживались новыми лестными выссказываниями о декане, иногда даже в стихах, это два.
На кафедре работали два почтенных старца, преподававших немецкий. Оба пережили Великую Отечественную, университеты успели окончить еще до войны, и четыре года экстремальной языковой практики им было обеспечено. Точный их возраст и количество ими написанных учебников мало кто знал. Зато все знали количество выкуриваемых ими сигарет: одна утром, по одной в каждый пятиминутный перерыв между полупарами и в каждый перерыв между парами, по две в большой перерыв и еще около пачки после работы дома. Немцы пыхтели, как паравозы, употребляя самые дешевые сигареты. Они никогда не болели и всегда говорили, что курить вредно. С ехидной такой улыбочкой.
Они вообще любили пошутить. Шутили, например, по-доброму - когда студент попросил назначить перездачу заваленного экзамена через недельку-другую, мотивируя тем, что летом у него свадьба, немец ответил:
– Куда тебе жениться? Выучи немецкий сперва! Встретимся осенью. Жениться он собрался! Хе-хе-хе.
Шутили и по-злому, например:
– Мы ж просили Вас за этого парня, ему тройки хватит!
– Да, просили! – соглашался немец.
– Подарок Вам принесли!!!
– Да, принесли, большое спасибо.
– Так почему вы ему «два» поставили?
– Так он же ничего не выучил. Пусть хоть что-то выучит и придет еще раз, – невозмутимо отвечал немец.
Авторитет и положение немцев в иерархии преподавательского состава и еще Бог знает какие связи не позволяли никому наезжать на них, ни ректору, ни крутым родителям, ни кому бы то ни было вообще. Немцев ценили за профессионализм, уважали за принципиальность и любили за чувство юмора.
Немцы курили у входа в корпус. Зимой во время коротких перерывов они подкуривали в коридоре факультета, чтобы не мерзнуть лишних полминуты. 8 марта был мороз. Празднование в подгруппах у студентов и на кафедрах у преподов планировалось на третью пару, первой парой у нас был немецкий.
Со звонком наш немец вставил в зубы сигаретку, вышел из аудитории и, не теряя драгоценного времени, чиркнул спичкой. Подошел декан и что-то у него спросил. Немец вынул изо рта сигаретку, выпустил приличное облако дыма декану в физиономию, доброжелательно ответил ему и побрел к лестнице. Декан позеленел от злости, но смолчал.
Вторая пара пролетела в подготовке к празднованию, на третьей мы поздравили девушек, наклюкались шампанским и коньяком, закусили тортиками и жизнь стала прекрасной, а праздник веселым. Курящая часть нашей подгруппы в составе Ани, Сережи и меня отправилась травиться никотином.
Стоим, курим, радуемся празднику. Видим, как через сугробы к входу в наш корпус движется декан: подбородок вверх, автопилот барахлит, декана слегка шатает – у преподавателей своя пьянка. Декан подходит к нам, мы здороваемся, он отвечает, начинает движение от нас к лестнице и вдруг стоп, крууу-гом, подпородок опускается, чтобы глаза словили нас в прицел. С прицелом проблемы, с дикцией лучше, но со здравым смыслом совсем плохо.
– Ах вы срана интилихенция! Вчытели мерзотни! В школу на практику собрались! С сигаркамы!!! Як вы можете? А? Я вас пытаю?
Молчим, а что тут скажешь. А Володымыр Мыколайовыч на комплименты не скупится, раскачивается из стороны в сторону, отвесит фразу и подбородок вверх тянет.
– Чому вы дитей навчите? – качнулся, икнул, подбородок ввысь.
Мы молчим, взгляд тупим, делаем смиренный вид.
– Какой пример подаете?
Аня выбрасывает бычок. Я уже выбросил. Сережа затянулся последний раз. Декан задрал подбородок, опустил его, только начал открывать рот для очередного выссказывания о нашем непедагогичном поведении, и тут Сережа выдыхает. Прямо в раскрывающийся рот декана. Это конец. Декан давится, кашляет, выпучивает глаза и срывается на крик:
– Немедленно в деканат! Писать заявы про отчисление! По собственному желанию! Быстро! Засранцы!!!
Сережа выдавливает из себя едва слышимое «простите», мы повторяем:
– Володимире Миколаевичу, выбачте будьласка. Мы больше не будем.
Но Володимира Миколаевича уже понесло.
– А це вы, - тыкает пальцем в Аню – це вы тут всегда с хлопцями курите и не только курите!
– Володимире Миколаевичу, как Вы смеете!
– Ах вы сволоти! Марш в деканат!
Мы не особо торопимся в деканат писать заявы, но конфликт назревает серьезный. А декан, мужик физически крепкий, сгребает нас в охапку и толкает по лестнице вверх. Толкает нас, Аню норовит за грудь ухватить. Дотолкал до деканата. Дверь деканата оказалась закрытой, в связке ключей декан запутался окончательно, топнул ногой, но отпускать нас не пожелал и погнал на кафедру.
Болезненный тычок в спину швыряет меня в дверь кафедры, дверь открывается, далее картина маслом. На кафедре сдвинуты столы, на столах явства всякие, выпивка, вокруг знакомые лица любимых преподов. Немцы курят в окно и не стремаются. Зав. кафедры и кое-кто еще тоже угостились сигаретками, с появлением декана курят под стол. В помещении витает сизый дым. Преподы веселые, счастливые и заинтригованные представшим перед ними цирком. Декан озвучивает краткую сводку новостей:
– Вот, подивиться на них. Курят сигарки. Какой пример покажут детям? Что с ними делать? Пусть уходят из института и не позорят нас!
Немцы невозмутимо курят. Латинистка сползает под стол и нагло ржет оттуда. Зав. старшей кафедры ржет не таясь. Кто-то поперхнулся тортом. И только Лариса Васильевна, преподаватель литературы, красивым артистическим голосом звучно произносит:
– Владимир Николаевич, простим их, простим! – и машет нам рукой, типа «линяйте отсюда побыстрее, чего вы вообще приперлись».
Мы слиняли в нашу аудиторию, допили водку и выкурили по сигарете прямо в аудитории. Ибо нех. Через час к нам заглянул декан, мы предложили ему водки в пластиковом стаканчике, «за праздник». Он отказался, задрал подбородок и ушел.
Если вам понравилась эта статья, возможно, будут интересны и другие, а также моя книга и мой видео-блог. За рекламным баннером ниже тоже может быть что-то полезное.
Я.Б.